На песке алжирской пустыни Бу-Саада был начертан равносторонний треугольник, и в нём сел Алистер Кроули в алой мантии, ставшей тем сосудом, через который должен был заговорить обитатель Эфира. В центре треугольника были выведены латинские буквы имени, которое его призывало.

В защитном круге, поодаль от треугольника, с записной книжкой и кинжалом сидел ученик и любовник Кроули, Виктор Нойберг, поэт двадцати шести лет, в белой ризе. Его задача была одна: записать каждое слово, прозвучавшее изнутри треугольника, и не дать тому, что говорит, выйти за черту.

Имя в треугольнике было: ХОРОНЗОН.

Кроули принёс в жертву трёх голубей, чья кровь была пролита внутри треугольника, потому что без крови сущность не могла получить форму, а без формы Хоронзон не мог быть услышан.

Затем были произнесены енохианские призывы Десятого Эфира, Zax, эфира пустоты, где обитает Страж Бездны.

Тишина пустыни не сразу ответила, но потом голос всё-таки пришёл.

Хоронзон представился не именем, а отрицанием: вместо «я Хоронзон» он произнёс «я есть я», и больше нечего было прибавить. Тавтология стала его природой.

Затем Хоронзон стал показывать формы: сначала предстал образом прекрасной женщины, чей голос был мягким и соблазнительным, затем мудрецом в одеждах отшельника, чей голос звучал утешительно, и наконец змеёй.

Хоронзон говорил много, но между его словами были паузы, в которых Нойберг чувствовал, что это сразу много голосов, говорящих одновременно, и что на поверхность каждый раз выходит только один из них, словно вместо одного говорящего отвечает целая толпа, спрятанная внутри одного тела.

То же самое он произносил множество раз, и каждый раз на новом языке.

Сам Хоронзон назвал своё число, и Нойберг его записал.

Это было не хвастовство и не угроза, а точное определение: Хоронзон есть раздробленность как принцип, то есть целостность, которая сама от себя отказалась навсегда.

Нойберг бил ножом по воздуху, повторяя имена Бога. Хоронзон говорил его собственным голосом, повторял его слова с задержкой, смеялся его смехом.

Нойберг не знал, кому он отвечает: Кроули, Хоронзону, или себе самому. В пустыне всё было одно.

Голос Хоронзона начал слабеть через несколько часов, хотя точное время так и осталось неизвестным. Между его фразами становилось всё больше пустоты, и в одну из этих пустот пришла последняя фраза.

Затем настала тишина, в которой не было ни уходящего голоса, ни возвращения: осталось только отсутствие.

Когда солнце поднялось над Бу-Саадой, Кроули и Нойберг сожгли свои магические одежды и разровняли песок, на котором был круг. Записная книжка Нойберга содержала восемнадцать страниц со словами Хоронзона, записанными дословно.

Через два года Кроули опубликовал эту запись в «Liber 418: The Vision and the Voice», и книгу, где внутри лежат записи Нойберга, можно купить до сих пор.

Сам Кроули потом писал: «После Хоронзона я больше не был тем магом, что вошёл в круг. Я был тем, кто услышал. Хоронзон не убил меня — он сделал хуже. Он сказал мне моими собственными словами всё, что я считал своими тайнами.»

Хоронзон сказал многое, Кроули это записал, а Нойберг подтвердил, и книга открыта для чтения с 1911 года.

Один вопрос остаётся, тот же самый, который Кроули носил с собой до самой своей смерти в 1947 году.